Берлин
+2.8 °C
— Джакомо, почему вы решили сделать главного героя фильма выходцем именно из Беларуси?
Джакомо Аббруццезе: Потому что я был в Беларуси. Несколько лет назад на фестивале «Молодость» в Киеве я познакомился с белорусскими диссидентами, которые пригласили меня на очень андеграундный фестиваль в Минске. Я провёл там две недели. Это был захватывающий опыт, словно путешествие во времени.
Эти люди мечтают о Западе, но при этом не разрывают связи с местом, где живут. Мне хотелось рассказать эту историю необычным способом. В фильмах, которые я люблю, практически не существует персонажей с постсоветского пространства, а если они и появляются, то исключительно в роли врагов или жертв.
Мне было важно создать правдивую историю. Дело не в том, хороший герой или плохой. Меня интересовала сложность ситуации, в которой люди оказываются вынуждены сражаться друг против друга. Алексей — легионер, Джомо — экотеррорист. Но они не жертвы, а люди, которые глубоко стремятся к лучшей жизни. Именно это их объединяет.
— Насколько для вас была важна универсальность этой истории? Обязательно ли главный герой должен быть белорусом, служащим во Французском иностранном легионе, или он мог приехать практически из любой страны?
Джакомо Аббруццезе: Я надеюсь, что моя история универсальна. События фильма не так уж сильно зависят от того, откуда родом главный герой. Просто сегодня все говорят: «О, Беларусь!» А когда я писал сценарий, практически никто не знал, где находится Беларусь.
Франц Роговский: Мне кажется, восприятие фильма исключительно как истории о конкретных людях и о том, через что они проходят, несколько ограничивает его.
Всё-таки это своего рода сказка, художественное полотно, и это касается как режиссуры, так и операторской работы. С точки зрения повествования это художественный шедевр. Перед нами не просто белый белорус, который пытается устроить свою жизнь в Париже. Режиссёр создаёт главного героя, затем уничтожает его, а потом создаёт новую фигуру в том же самом теле.
Вы когда-нибудь пробовали устроить вечеринку в одиночку? Это не работает. То же самое и с созданием фильма.
Мне очень нравится думать о нём как о картине, а не просто как о психологической драме травмированных людей.
— В начале фильма мы видим футбольных болельщиков, которые используют поездку на матч как возможность покинуть страну. Эта сцена основана на реальных событиях?
Джакомо Аббруццезе: Нет, кажется, я просто обсуждал с белорусскими друзьями идею использовать футбол как способ побега. Я спрашивал их: если бы им нужно было поехать в Польшу на футбольный матч, как это могло бы работать с точки зрения разрешений и оформления документов?
— Одна из центральных идей фильма заключается в том, что герой может получить французское гражданство, только отслужив в армии. Для современного мира это кажется почти невероятным.
Джакомо Аббруццезе: Люди, которые не живут во Франции, не могут поверить, что такое правило до сих пор существует. Только во Франции можно встретить подобную практику — службу в Иностранном легионе в обмен на паспорт.
Но в этом есть что-то очень поэтичное.
Я итальянец и, возможно, увидел эту историю иначе, чем увидел бы французский режиссёр. Мне было непросто найти собственный путь во французское кино. Я прожил здесь тридцать лет, и это мой первый французский фильм.
Когда ты приходишь в новую культурную среду и хочешь снимать о ней кино, риск ошибиться огромен, потому что ты не являешься частью этого мира. Нужны годы, чтобы войти в культуру, понять её, освоить её культурные коды и почувствовать, что тебе действительно есть что сказать.
Поэтому мой следующий фильм будет снят в Италии.
— Как вы выбрали Франца на главную роль? Между вами чувствуется удивительное взаимопонимание, словно вы знаете друг друга целую вечность. Как сложилось ваше сотрудничество?
Джакомо Аббруццезе: Так бывает, когда снимаешь кино.
Франц Роговский: Это всё фейк!
Джакомо Аббруццезе: На самом деле это был долгий процесс. Работа над фильмом заняла десять лет. Впервые я связался с Францем за пять лет до выхода фильма. За это время я сменил двух продюсеров во Франции. У этого фильма очень длинная история.
Я не могу говорить за всех режиссёров, только за себя, но для меня это невероятно важно.
Вы же видите, что Франц — настоящий артист, а не просто хороший актёр. У него есть внутренняя глубина, которую он способен привнести в фильм.
Мне неинтересно работать с людьми только потому, что они хорошие актёры. Мне интересно работать с теми, у кого есть собственная вселенная. Именно это, на мой взгляд, и создаёт кино.
Как режиссёр я, конечно, стараюсь собрать актёрский ансамбль и сделать его работу выразительной и значимой. Но иногда ты делишься с актёром чем-то очень личным, какой-то глубокой мечтой.
Речь не только о теле и плоти, но и о чувствах к другим людям, о разуме. Если бы я выбрал другого актёра, это был бы совершенно другой фильм.
— Франц, как вы готовились к роли с точки зрения языка? Вам пришлось говорить по-русски, хотя вы не владеете им свободно. Насколько сложной оказалась эта задача?
Франц Роговский: У меня был преподаватель, который записывал для меня аудиосообщения. Их было огромное количество.
В фильме не так много диалогов, но я провёл много недель, изучая русский язык. Ещё на этапе подготовки я занимался с преподавателем онлайн. За два месяца до начала съёмок мы разработали множество вариантов реплик на русском и французском, пытаясь найти правильный баланс. А затем я заучивал их, как музыкант разучивает песню. Я должен был слушать эти записи целыми днями: гулял по парку, повторяя фразы, произносил их за рулём, проговаривал дома. Обычно изучение языка предполагает письмо, чтение и запоминание. Но в моём случае было особенно важно то, как именно я произношу каждую реплику. Иногда я чувствовал себя роботом. И это тоже было интересно.
Всё могло пойти ужасно неправильно, но в итоге именно вопрос языка нас всех объединил. Ведь на съёмочной площадке собрались люди из разных стран. Кто-то из Бельгии, я немец, Джакомо — итальянец, живущий в Париже. Сначала я волновался, что это станет проблемой. Мне казалось, что мы затрагиваем очень деликатную тему. Но потом я понял, что мы все в одной лодке.
Иногда даже то, как мы изображаем этих молодых людей, кажется почти двухмерным, нереальным. И я думаю, что в этом есть красота. Есть один слой вымысла, но под ним можно почувствовать другой. Поэтому в конце концов я стал увереннее относиться к своему плохому акценту. Он звучит не по-немецки, хотя и не совсем по-русски.
— При этом вам пришлось говорить и по-французски с русским акцентом. Получается, нужно было не только выучить французские реплики, но и научиться произносить их намеренно неправильно?
Франц Роговский: Это было интересно. Говорить на языке, который ты, по идее, должен знать, гораздо сложнее, чем говорить с акцентом на языке, которого ты не знаешь. Это ещё более странная ситуация. В каком-то смысле это спасло мою задницу. Думаю, мне гораздо приятнее слушать в фильме мой русский французский, чем мой русский русский. Наверное, вам тоже.
— Да уж, издевайтесь над русским сколько угодно!
Джакомо Аббруццезе: Для меня Кафка — очень важный писатель. То, как он использует немецкий язык в своих книгах, — это совершенно другой немецкий. В литературе он был авангардистом. И почему-то мне кажется, что с нашим фильмом произошло нечто подобное. Это словно присвоить себе язык, а затем каким-то образом разрушить его, чтобы попытаться обрести собственную идентичность. Поэтому я выбирал актёра не по национальности, а исходя из того, способен ли он воплотить персонажа. Это было гораздо важнее.
— С какими ещё сложностями вам пришлось столкнуться во время съёмок?
Франц Роговский: Перед нами стояла задача освоить танец и хореографию, к которым нужно было серьёзно подготовиться. Было много физической работы, которая одновременно вдохновляла и истощала. Кроме того, первоначальное представление о том, что значит «быть сильным», постепенно менялось в нашей интерпретации. Самое тяжёлое испытание — это не знать, что делать дальше. Но здесь нам хотя бы было к чему готовиться. Русский акцент, который мне нужно было имитировать, тоже оказался очень сложной задачей.
Каждый день у нас были тяжёлые репетиции, танцевальные тренировки, растяжка. Всё это очень конкретные задачи. Гораздо сложнее та неизвестная территория, на которую ты вступаешь во время съёмок совершенно неподготовленным. Тебе необходимо оставаться открытым чему-то новому, позволять себе быть уязвимым. И тогда непосредственно в процессе съёмок рождается нечто совершенно неожиданное.
— Визуальный стиль фильма вызывает ассоциации с работами Райнера Вернера Фассбиндера и Николаса Виндинга Рефна. Насколько близка вам их эстетика и как вы разрабатывали визуальный язык «Disco Boy»?
Джакомо Аббруццезе: Спасибо! Фассбиндер — это искусство, которое останется со мной навсегда. Я также очень уважаю Рефна, хотя наши работы сильно отличаются. У Рефна есть ультранасилие, которое мне не нравится. В «Disco Boy» насилие тоже присутствует, но я использую такие сцены только тогда, когда они действительно необходимы. При этом я очень люблю «Too Old to Die Young». Для меня это шедевр и самая сложная работа Рефна. Думаю, зрители вспоминают Рефна и Фассбиндера в том числе из-за цветовой палитры фильма.
Всё началось с идеи снять драку как танец. Это было заложено ещё в сценарии. Я не хотел показывать столкновение Алексея и Джомо так, как это сделали бы в «Рэмбо». Для меня это было бы совершенно неестественно.
Я решил снять их встречу в более абстрактном ключе, превратить борьбу в нечто напоминающее танец. Актёр, который играет Джомо, — танцовщик. Ещё до съёмок сцены боя он превратил всё происходящее в хореографию.
Драка — это разновидность балета. Отсюда и некоторые цвета дискотеки, и обилие зелёного и белых пятен в третьей части фильма. Иногда мы даже переносили тропические растения в обычный сад, чтобы создать нужное впечатление. В изображении много пористости.
— Финал «Disco Boy» напомнил мне «Beau Travail» Клер Дени. Какое значение для вас имеет танец и как вы пришли к подобному завершению фильма?
Джакомо Аббруццезе: Это интересно, потому что о «Beau Travail» мне рассказывали многие ещё тогда, когда я только планировал съёмки, но сам я этого фильма не видел. И только примерно за два года до начала съёмок — а на создание «Disco Boy» ушло десять лет — я посмотрел «Beau Travail».
Это прекрасный фильм, и меня потрясло, насколько много поэтических связей существует между нашими картинами. Но на самом деле всё началось с образа парня, которого я однажды встретил на дискотеке. Он танцевал перед солдатом. Для меня он стал воплощением двух совершенно разных миров.
Кстати, в связи с Клер Дени я вспомнил одну забавную историю. Когда монтажёр Леоса Каракса посмотрел мой фильм, он сказал: «О, я не знал, что ты дружишь с Леосом Караксом!» Я ответил: «Нет, мы не друзья». Тогда он объяснил: «Я так подумал, потому что ты говоришь об Алексе Дюпоне, а настоящее имя Леоса Каракса, которое почти никто не знает, — Алекс Дюпон».
Забавно, что иногда ты оказываешься связан с другими фильмами или их авторами, даже не подозревая об этом.Мне кажется, в искусстве есть что-то прекрасное, когда вещи оказываются связаны между собой, а мы даже не знаем каким образом.
— Музыка играет в фильме огромную роль. Почему вы решили работать именно с Vitalic и как создавался саундтрек?
Джакомо Аббруццезе: Vitalic был с нами практически с самого начала проекта.
Мне хотелось, чтобы электронные элементы музыки временами становились лиричными и меланхоличными. С Паскалем — таково настоящее имя Vitalic — мы начали работать ещё до съёмок. Я объяснял ему настроение фильма, показывал изображения, которые собрал в качестве мудборда. Мы много разговаривали.Он даже создал несколько треков до начала съёмок, и я поделился ими с Францем и другими актёрами. Поэтому во время монтажа мне уже не приходилось экспериментировать с музыкой, пытаясь создать атмосферу с нуля. Но работать было не всегда просто, потому что Паскаль не привык сочинять музыку до съёмок.
Обычно, когда создаёшь кино, можно попросить композитора сделать пятнадцать-двадцать версий одного трека. С Паскалем нам приходилось прилагать немало усилий, чтобы получить вторую или третью версию. Например, когда умирает Джомо, появляется странный звук, похожий на ультразвук. Он помогает соединить разные сцены. Работа над звуком была очень продолжительной и заняла три-четыре месяца.
— В фильме есть сцена, в которой солдаты поют песню Эдит Пиаф. Почему вы выбрали именно её?
Джакомо Аббруццезе: Потому что я сам пою эту песню… Правда, не очень хорошо. Для меня это очень поэтичный, сильный и одновременно военный язык. Мне нравится начинать с документальных вещей, а затем постепенно двигаться в сторону абстракции. Так устроен мой способ мышления. Я собираю огромное количество документального материала, и этим мой подход отличается от подхода некоторых других режиссёров.
Но как только я что-то задокументировал, я начинаю искать в этом нечто более универсальное. Поскольку я не занимаюсь журналистикой или чем-то непосредственно связанным с новостями, я пытаюсь представить то, чем мы живём, с некоторой дистанции.
— Дискотека в фильме становится пространством, где люди разных рас, возрастов и полов объединяются на танцполе, словно музыка позволяет им на какое-то время преодолеть существующие между ними границы. Вам близко такое восприятие клубной культуры?
Джакомо Аббруццезе: Абсолютно! Мы очень много об этом говорили. Но важно понимать и особое измерение одиночества, которое существует в подобных местах. Именно поэтому я хотел снять дискотеку в церкви, чтобы возникло ощущение вертикальности. Людям необходима связь с абсолютом, а танец и транс могут стать способом её обрести. Мне было интересно показать дискотеку непривычным образом.
Франц Роговский: Я согласен, что вечеринка или сама идея совместных вечеринок сегодня обладает потенциалом объединять людей, позволяя им хотя бы на несколько часов преодолеть собственное эго.
Но если вы попробуете попасть в берлинский Berghain, то обнаружите, что это довольно эксклюзивный опыт, весьма далёкий от демократичности.
Вообще весь мой опыт клубной жизни в Берлине за последние пятнадцать лет был довольно эксклюзивным.
В клубе все хорошо выглядят, им повезло попасть внутрь, и у них есть деньги, чтобы купить наркотики.
— В фильме присутствует и религиозное измерение. Какое место религия занимает в этой истории?
Джакомо Аббруццезе: Я всегда с большим уважением относился к верующим людям, хотя сам был агностиком. Меня интересовало, каким образом кино способно исследовать невидимое. В этом есть невероятная сила, и это очень захватывает.
Я верю, что даже агностикам так или иначе необходимы отношения с абсолютом, с трансцендентным. Сейчас мне кажется, что иногда клубы, состояние транса или танец способны соединить нас с чем-то большим, чем мы сами.
Я не думаю, что мир ограничивается только тем, к чему мы можем прикоснуться и что можем увидеть. Я действительно верю, что существует нечто большее, даже если не могу этого объяснить или отнести к какой-либо религии. И «Disco Boy» исследует именно это измерение — неизвестного и невидимого.